в галерее
48 фотографий

Пресса Дни Турбиной

http://turbina.felodese.org/dni.html

Нике Турбиной недавно исполнилось девятнадцать. Она носит джинсы, сбитые "казаки", пестрые вязаные свитера и курит "Camel" - пачки полторы в день.

Уже полгода как она опять живет в Ялте, у бабушки Людмилы Владимировны, которая тоже носит джинсы и тоже много курит.

Стихи Ника Турбина теперь пишет редко.

В последние годы о популярности говорить грех - в памяти осталось только имя, у некоторых - несколько неожиданно запомнившихся строк. Журналисты нет-нет, да и вспомнят, что была когда-то такая странная маленькая девочка, примерно на полгода безраздельно завоевавшая сердца прилежных читателей стихов, породив при этом массу слухов - частью досужих, частью явно завистливых; затем - прокатившаяся по свету с подлинным триумфом, став вполне признанным "маленьким русским гением"; затем - пропавшая, чуть ли не в небе истаявшая, как и положено ранней звезде. Журналисты приезжают и задают свои обычные вопросы, которые Ника знает давно и наизусть. Она отвечает на них вежливо, точно, красиво и скучно - не без явного ехидства и припрятанной горечи.

Трудно, непонятно жить, когда в девятнадцать про тебя уже успели забыть.

В Ялте - чтобы вы знали - весна. Групповые школьники, дикие, небритые туристы, спустившиеся с гор, случайные рэкетиры с убедительно-ногастыми подругами под ручку бродят по набережной, подставляя разные лица то набегающему солнышку, то налетающему дождику.

Ника Турбина тоже гуляет по Ялте. Иногда ее узнают прохожие и здороваются. Порой ей вдруг хочется совершенно не по делу сорваться, надерзить, нахамить в ответ - просто так! - но она знает, что это ничего не изменит: они и дальше будут здороваться с лицом и именем, с гордостью родного города - со своей гордостью. Поэтому Ника просто улыбается и кивает в ответ.

...Я не записывал ее речь на диктофон - хотя бы для того, чтобы не уподобляться моим усталым коллегам и не делать чинного интервью. Кажется, удалось: мне есть что воспроизвести по памяти, особое внимание уделяя не столько словам - они временми довольно стерты - сколько их порядку, интонации нормального, никем не фиксируемого разговора. Большого такого разговора вроде бы обо всем, а вроде и ни о чем - о жизни то есть.

- Стихи приходили ко мне почти во сне, на грани, которую я сама не всегда могла уловить. Первое стихотворение, ставшее впоследствии столь знаменитым, я продиктовала маме часа в три ночи. Точнее, не продиктовала, а просто начала что-то лепетать с закрытыми глазами. Мама же - человек творческий - быстро сориентировалась и, схватив карандаш, записала.

Утром на кухне это было прочитано вслух и громко. Все улыбнулись. Стихи, сказали. Надо же. А мне-то приснилось, как мы с родителями отдыхаем на море - здесь, неподалеку, - и я вижу огромную луну над темным горизонтом. И я об этом кому-то рассказала.

Потом, когда мне стали часто приходить в голову строки, я считала, что это она, луна, мне подсказывает. Чуть позже стала искать другие слова, более сложные, чтобы объяснить все то же, необъяснимое...

Напомню: Ника Турбина стала видным поэтом тогдашней современности лет примерно в семь, когда у нее за спиной был уже год "творческого стажа".

Тогда они с мамой, перебравшись из Ялты в Москву, жили на даче в Переделкине. Стихов к тому времени накопилось уже довольно много - Ника выпаливала их в любое время суток, к месту и не к месту, мама же, вроде бы и не относясь к ним на полном серьезе, старательно записывала, а тут представилась возможность - так вот запросто, по-соседски - показать их Евгению Евтушенко. Евгений Александрович взял себе рукопись на вечер, а утром прибежал с короткой звучной фразой: "Срочно готовить к публикации".

Началась работа. Звучит вполне безумно: семилетняя девочка, только-только поступившая в школу и еще не научившаяся писать, села работать над редактурой книги своих стихов. "Работать" - это она сама это так называла. Такое взрослое слово.

Править слог. Выверять нюансы ритма. Прислушиваться к себе в поисках нового звука, образ кончиками пальцев нащупывать. Евтушенко помогал, советовал. Уже тогда это было непросто: Ника отчаянно боролась за свои авторские права и не очень-то разрешала дружеской, но все же чужой руке касаться ее стихов. Максимум - знаки препинания расставить.

- У меня очень мало слов, да и в тех-то я путаюсь. Я говорю себе: стихи - это поиски Бога. Бог - это любовь. Значит, стихи и любовь - это одно и то же? Но нет, это вещи разные, хотя и связанные друг с другом очень тесно. Порой мне казалось, что я нашла любовь, и я была счастлива. Порой мне удавались строки, и я тоже была счастлива. Иногда это совпадало. Иногда - мучительно вет. Опять поиск. На ощупь, как у всех. Но я верю, что найду то, что еще не знаю, как назвать. Да, найду.

Разумеется, это сказано сегодня. Но и тогда, в 1983-м, она, возможно, говорила себе примерно то же самое. Может быть, было лишь чуть больше задумчивости и формулировке не хватало четкости и осмысленности. Но и Бог, и любовь, и счастье - были. Это по стихам видно.

Что примечательно: потом, когда она стала чуть постарше, все начали ошалело гладить ее по головке, твердить, что нельзя, нельзя, нельзя ребенку в таком возрасте изъясняться такими вот категориями, что это преступление перед детством и другие грозные слова. Она отбивалась изо всех сил. Она я сейчас отмахивается: отстаньте, у меня было прекрасное детство - с куклами, куличиками на пляже, книжками с большими буквами и картинками. Да и кто вообще сказал, что счастливое детство - это какие-то глупые бантики и совочки?! Может, уместнее завидовать? 
Но ее все равно продолжали жалеть. Смешные такие…

Подоспели и первые публикации - в "Комсомольской правде" в частности. Первые поклонники таланта, первые письма от низ. Потом - первая книжка, "Черновик". Лучшие залы страны, цветы, аплодисменты. Ника, не особенно об этом задумываясь, ломала обычный стереотип отечественного юного дарования: белые туфельки, косички, большой белый бант, зашуганный взгляд. Она выходила на сцену в джинсах и кроссовках и совершенно з го не стеснялась. Она работала.

Евтушенко честно делал, что мог - а мог он тогда немало. "Черновик" начали переводить на иные языки, издали в Италии, Англии, Франции, Америке. Посыпались приглашения. Ника вместе с бабушкой каталась по миру, залы рукоплескали не менее оглушительно, нежели на Poдине.

Это было удивительное время, когда мир еще не устал удивляться слову - пусть и довольно экзотическому, привезенному из далекой Ялты.

- Меня возили по миру, как того слона на веревочке. Мне это нравилось. Ну да, наверное, кто-то на этом наваривал какие-то бабки - ну и что? Это их дела. А я - я знакомилась с людьми, смотрела дальние страны, на концертах меня принимали так... Как, наверное, уже никогда не будет. Разумеется, на меня шли, как на шоу. Но если хотя бы один из моих слушателей чуточку менялся от моих стихов - а такие были, я знаю, - значит, все не зря.

Понимаю, это довольно банально звучит, заезженно. Однако дело-то все в том, что я писала не для них - только для себя. А они и не догадывались...

В 1985-м триумф достиг апогея: Ника Турбина была удостоена одной из самых престижных наград в области литературы - Золотого Венецианского Льва. Снимок девочки, обнимающей статуэтку, обошел газетные полосы мира.

А потом все кончилось.

Все кончилось странно, хотя, наверное, в какой-то мере и закономерно. Ника росла, набирала вес и гонор. "Я - Ника Турбина", - говорила спокойно и уверенно, будто черту подводила. Возразить было нечего, и не было смысла кого-нибудь обвинить - вот, дескать, испортили девчонку, детство сломали, в славу, как в лужу, ткнули и вытащить забыли Просто человек очень (слишком?) рано узнал, кто он и на что имеет право.

А в медных трубах тем временем иссякал воздух.

Евтушенко не говорил ей: "Все, Ника, плыви дальше одна" - или что-то в этом высокопарном роде. Он тихо отошел в сторону, пару раз не ответил на телефонный звонок, пару раз как-то очень по-чужому поздоровался. Пожалуй, все объяснимо: Нике было уже тринадцать, переходный возраст, короткая юбка, колготки в сеточку, мальчики, вызывающий взгляд - может, и Бог с ними, со стихами? Плюс - сенсация, по определению, не бывает вечной. Плюс - она еще спорит! Плюс - вокруг столько новых дел...

- Евгений Александрович - широкая русская душа. С сопутствующими прибабахами. В Венеции, помню, в шикарном дорогом ресторане он потребовал борща. Объяснил примерно официанту, как его готовить, а потом с удовольствием ел, чуть не чавкая и не брызгаясь во все стороны. А вокруг публика такая... Ренато Гуттузо там всякие… Кто-то, может, фыркнет, а мне все это ужасно понравилось, поскольку - вот ей-богу! - не было в этом ни капли выпендрежа, а просто полное соответствие желаний и возможностей. Борщ в Венеции - разве это не прекрасное желание?

...Он предал меня - да, это звучит жестоко, но это так. Предательство состояло не в том, что я перестала издаваться за границей, нет. Но представь: я оказалась перед пропастью, или перед стеной, или просто перед пустотой - в шаге, в полушаге, я могла рухнуть, или шею свернуть, или задохнуться лишь потому, что не знала, что люди могут расставаться молча.

Это - одна из самых сложных для понимания вех в ее биографии.

Ника в тринадцать лет нашла силы, чтобы справиться с предательством. Если хотите, смогла его понять. Возможно, дело в том, что она не связывала напрямую свои стихи со своим образом жизни. Они были самой жизнью, внезапным крылом, способным перенести через любую бездну. И не так уж и важно, что сокрушительной пустоты, оказывается, на каждого живого приходится несколько больше, чем он предполагает.

...А Золотой Лев из Венеции живет теперь где-то в бабушкином шкафу в Ялте. Собирает пыль, затерявшись, заблудившись между умными, нужными книгами. Наверное, там ему и место. Ника чуть не забыла о нем вовсе, а когда я напомнил и попросил показать, сказала, что искать лень. Возможно, слегка мне таким образом подыграв. Но я почему-то не стал настаивать.

В четырнадцать лет закончилась взрослая жизнь поэта, издающего книги, собирающего награды, премии и ликующие! концертные залы. Начался форменный дурдом, веселое бешенство, прекрасная истерика, великая свобода, приходящие к каждому с первой сигаретой, первым ослепляюще-горьким глотком лучшего в мире пива (на самом деле оно позавчерашнее и с изрядным осадком). Большая, кажущаяся почти нескончаемой весна, затягивающаяся на годы то длинным хипповым шарфом, то глупой романтической веревкой, прикрепленной к крючку на потолке. Ее еще иногда называют юностью.

В это время стирается хронология - есть дни, внезапные даты и события, но нет ни месяцев, ни лет.

Ника уходит из престижной школы на Кутузовском проспекте и заканчивает вечернюю - это очень эксцентрично и клево ("Учителя таращили на меня глаза, a я веселилась от души - только что язык им не показывала").

Ника начинает заниматься каратэ - как минимум, модно ("Если какие неприятности на улице, я, пожалуй, и сейчас пару мужиков вырублю. Прецеденты были").

В шестнадцать, экстерном завершив среднее образование, поступает во ВГИК, попадает к Джигарханяну и Филозову - очередная удача, с которой не совсем понятно, что делать.

ВГИК - известное дело: мальчики-девочки на папиных тачках, малость полоумные самородки из провинции, прокуренная, мятая общага, смешная учеба ("Представьте, что на столе лежит лимон... а теперь ешьте его, ешьте, вы что, лимонов никогда не ели?!"), приторно-вонючая столичная богема. Но - песни до утра, а утром - бодрая пробежка к первому открывающемуся ларьку за рассветными сигаретами "Астра". И все это - счастье. От которого уже через полгода начинает подташнивать, а еще лет через пять приходит незатейливая мысль: лучше уже не будет.

И не надо.

- В свое время меня, как всякого интеллигентного ребенка, отдали в музыкальную школу - играть на скрипке. Быстро выяснилось, что для скрипки я совершенно не приспособлена: просто началась аллергия на каждый ее звук. Я пятнами шла! Пришлось меня переводить на гитару. Так по классу гитары школу и закончила. Теперь в любой компании веселю народ, если есть гитара. Если нет - тоже веселю. Я - как это называется? - лидер.

Гребенщикова люблю. Его вот ругают - плохие, дескать, стихи - а это и не стихи вовсе. Это песни. Абсолютно другое дело. Я вот ни одной песни не написала и не напишу никогда. Не дано.
Еще - "Крематорий". Простой такой, незатейливый кайф. Кто-то мне сказал, что "Сексуальная кошка на облаках" - это про меня. Я не очень поняла, но мне это понравилось. Красиво. Хотя мне-то казалось, что про меня совсем другая песня - "Безобразная Эльза". Помнишь такую?

...Московский коллега, узнав, что я собираюсь в Ялту, поведал, как он однажды забрел в некую компанию и был с порога предупрежден: готовься, сейчас придет Ника Турбина, покажет, как надо пить водку. Нику ждали до 8 утра, но она не пришла.

Я пересказал этот эпизод Нике, она усмехнулась: во-первых, тому, как "тонка прослойка", а во-вторых - и тут она оказалась первой. Друзья привыкли, что в конце обычного студенческого мероприятия Ника предлагала тост за победу. Все знали: это за нее.

...А в карманах привольно гулял московский ветерок. Ника снимала комнатки (жить с мамой уже не позволял ни возраст, ни темперамент), однажды ей повезло - сняла дворницкую, за что подметала по утрам Тверскую в районе улицы Неждановой. Одна беда: все чаще хотелось есть. Как-то вспомнилось, что за творчество положено получать гонорары - но их, как обычно, стрескал ВААП. Премии - тоже ушли в известном направлении (на одну, правда, успели купить хорошую, но несъедобную шубу). Однажды позвонил какой-то славный дядя и заявил, что хочет издать новую книгу. Обрадовал. Но больше почему-то знать о себе не давал.

Частью отчаявшись, частью из здорового хулиганства она позвонила в отдел культуры большой газеты. Сказала: "Я мама Ники Турбиной". "Мы не собираемся длить легенду о Нике Турбиной", - ответили ей. И добавили: "Если такая вообще была". Редко когда еще случалось у Ники столь гнусное настроение.

За пару месяцев до окончания первого курса она забрала документы из ВГИКа. Зачем? Куда? А никуда. Так.

- В какой-то момент я вдруг физически почувствовала, как все катится под откос. как жизнь между пальцами протекает. За душой у меня тогда было не по годам много всего - я с самого детства чувствовала этот непонятный груз, он жил во мне, он давал силы, хотя и давил, и мучил временами. И вот я поняла, что все это может скучно сдуться, как старый воздушный шарик.

Я взяла себя в руки и стала стремительно мудреть. Для начала сменила, что называется, круг общения. Запретила себе любить людей и теперь люблю только некоторых, немногих - их по пальцам пересчитать можно. Снова начала читать книжки - не для того, чтобы быть такой начитанной и умненькой, а для того, чтобы жизнь становилась хоть немного понятнее.

И что? Вот, видишь, уже полгода сажу в Ялте, ничего не делаю, ужасно скучаю по Москве и друзьям. "Марию" смотрю - ха-ха. И читаю только детективы. Но порой мне кажется, что это... Нет, не хорошо: правильно. Так надо. Мне так надо. Сейчас.

Летом она уехала в Швейцарию, в Лозанну, где вышли замуж. Через год вернулась. Больше ничего про этот год она просила не писать. Как и еще о паре эпизодов, темных, как шрам на внутренней стороне руки, который принято прятать под длинный рукав.

В октябре прошлого года заехала в Ялту проведать бабушку и поймать последние лучи крымского солнца. Влюбилась. Да так тут и осталась. Несколько раз брала билеты на Москву, но каждый раз сдавала в последний момент. Изящная такая игра с самой собой. Она это понимает, хотя порой и боится в этом себе признаться.

Зато иногда к ней приходят слова, которые надо срочно записать крупным, нервным почерком. Как прежде.

- Поэзия - это не искусство. Вот что угодно искусство - живопись там, кино, театр, музыка, проза.

Кроме поэзии. Ею можно жить, дышать можно, но нельзя заниматься. Каждое стихотворение - как беременность. Постоянная беременность - патология, простите.

Я ужасно обижаюсь, когда меня называют поэтессой. Во-первых, таковых вообще не бывает - есть поэты. Во-вторых, хочу заниматься чем-то более содержательным. Не в плане денег, разумеется, а в плане занятия для головы и рук. Я вот, например, могу быть актрисой. Не сказать чтобы мне это так уж сильно нравилось, что я брежу этой стезей, однако знаю: это я могу. Вот думаю сейчас, вернуться, что ли, в Москву и поступить снова учиться на что-то актерское?

Конечно, вернусь рано или поздно - я слишком люблю этот город.

Мама тут позвонила. Приезжай, говорит, нашла деньги, будешь поступать на журфак в МГУ. Какой журфак?! Я же всю жизнь и двух строк связать не могла. В сочинении "Как я провела лето" написала: "Летом мы с мамой были в санатории. Санаторий был большой и красивый. Там хорошо и вкусно кормили. Мы купались в море и загорали. Мне очень понравилось, как я провела лето". Мне поставили "два" и долго ругались. А что, я виновата, что ли, если не могу высказать то, что переживаю, понятными им словами? Да я и не хочу. Вот мы с бабушкой и смеялись: будет моя первая газетная заметка начинаться словами "Чайки и море, море и чайки...", а потом я всерьез задумаюсь...

Я никогда не впадал в священный трепет от стихов Ники Турбиной. Так, отдавал должное ("Не больше, чем поэт..." - красивый, хотя и слегка потрепанный парафраз того же Евтушенко). По крайней мере, мне они были небезразличны. Меня пугала недетская боль, а также то, что она пробивалась в коротких строках слишком часто. Я умилялся (Бог ты мой! почти по-стариковски: мне уже было никак не меньше семнадцати) чисто детскому умению строить из шести - восьми отточенных кубиков-образов все новые и новые грустные и веселые домики.

Конечно, я понимал: при большом желании все можно объяснить ранним литературным воспитанием и пристальным вниманием умных родителей. Но ужасно не хотелось изъясняться такими вот стертыми, плесневеющими терминами. Потому что сказка все-таки была. Пусть и пряничная немного и, как и положено сказке, слегка придуманная.

Я приехал в Ялту, чтобы оставить сказку в книжке, за неброской обложкой, и увидеть просто жизнь.

Мы сидели на маленькой кухне; и вечерний крымский сквозняк как бы нехотя вытаскивал сигаретный дым в приоткрытую форточку. Мы хлебнули массандровского портвейна. Где-то неподалеку, наверное, было море. Могли бы эффектно покричать чайки, но у них, судя по всему, не было настроения.

- Я - королева. Меня на руках носить нужно. Странно: этого никто не понимает, а я мучайся теперь, представляешь? Так и загнуться недолго...

Ника улыбнулась - еле-еле. Ну вот, сказка и кончилась - ее не было в этих словах, как нет места в сказке великой усталости. Но не было и грусти, и тоски не было, и сарказма, и отчаяния. Лишь ровный, спокойный голос девятнадцатилетней девочки, которая не очень много знает о мире, поскольку изучает его, как и раньше, на ощупь, но слишком хорошо знает себя. И еще знает: новая жизнь может начаться в любой момент, и, не исключено, - уже началась, а будет ли она счастливой - судить лучше всех разбирающимся в жизни биографам. И очень потом.

На прощание она подарила мне свою книжку, в предисловии к которой Альберт Лиханов называет Нику Турбину "безусловно очень талантливой поэтессой" и немедленно сравнивает ее с Блоком. Книжка вышла в серии "Стихи детей". Название серии Ника обвела в рамочку, поставила стрелку и приписала: "Не совсем".


АЛЕКСЕЙ КОСУЛЬНИКОВ


"Новая Ежедневная Газета" №64 (138), 8 апреля 1994 г.

Пресса